Пути Господни…
Человеку, с которым не получается проститься…
Уже без малого неделю инженер Василий Петрович Вересов, представитель товарищества «Жизнепровод енд К» торчал в женском монастыре в богом забытом местечке с романтичным названием Тишь. Нет, его вовсе не подобрали, беспамятного, на дороге сердобольные монашки. На должность школьного привратника или садовника он тоже не претендовал. Ни богомольностью, ни, наоборот, особой порочностью не отличался. Ничего подобного. В его задачу входило всего лишь добиться разрешения местной игуменьи проложить участок газопровода через территорию монастыря. Надо заметить, подобное разрешение от вышестоящего церковного «начальства» было уже получено, но вот матушка Фотинья…
Конечно, по пути сюда Вересов догадывался, что препирательство с матушкой — дело неблагодарное и хлопотное. Больше того, по-человечески Василий Петрович игуменью понимал: терпеть, пусть и недолго, пребывание некоторого количества строителей, молодых мужчин, в подобном месте было недопустимо. Ведь ясно дело, леший их дери, будут красоваться да зубоскалить. Но экономия средств! Да на одних материалах! Не считая оплаты рабочего времени, которое потребуется на крюк в… (ой, во сколько лишних верст!) можно сэкономить весьма и весьма изрядно…
Для начала инженера ждал сюрприз: игуменья оказалась женщиной приветливой и толковой, правда несколько упрямой. Однако уже на второй день вдруг выяснилось, что она — глупая упертая баба. Днем позже у матушки неожиданно открылись дипломатические способности и недюжинный ум. На четвертый… На четвертый раунд переговоров, которые явно зашли в тупик, Вересов явился хмурым и не выспавшимся, поскольку всю ночь терялся в догадках, что именно ему принесет день грядущий. И как спасителя, ждал приезда отца Евгения, нового главу прихода, а главное — непосредственного «шефа» матушки Фотиньи.
Пока же, глядя на суровое лицо игуменьи, пытался понять, как в одном человеке может совмещаться казалось бы несовместимое. Угадать, сколько матушке лет, Василий Петрович отчаялся уже давно. Около сорока? Или, напротив, слегка за сорок? Хотя какая разница — переговоры от этого не продвинулись бы ни на вершок. С другой стороны, древней старухой она явно не была, отчего сугубо светский Вересов невольно видел перед собой женщину и ничего поделать с собой не мог. Довольно миловидную, со светлыми глазами. Строгими — вовремя опомнившийся инженер привычно уткнулся в затейливую схему газопровода…
* * *
Матушка Фотинья — в миру Полина — спасалась в Тишском монастыре с пятнадцати лет. Ни в детстве, ни в отрочестве богобоязненностью не отличалась. Это могли подтвердить и воспитавшие ее люди (Полина с детства была сиротой), и соседи, и многочисленные подружки. Но в пятнадцать…
Родные дети Артемия и Марфы и приемная дочь росли вместе, никогда ни в чем меж ними не делалось различий. До тех пор, пока однажды не обнаружилось, что старший сын Митрий и Полина вдруг перестали считать себя братом и сестрой. Эко что удумали!..
В конце концов первенцу было под страхом родительского проклятья запрещено даже поднимать на нее глаза. Неблагодарной же воспитаннице срочно, не поскупившись на приданое, подыскали подходящего мужа. Однако Полина выбрала свою дорогу…
Впрочем, свою ли? Сколько бы ни изнуряла она себя постом и молитвой, как ни старалась, но изгнать из памяти Митю… Да и старалась ли? Того ли просила у Господа? Пожалуй, она не могла понять и сама. Пойми-возьми, коли одна молитва идет от ума, а другая — от сердца? Тут лишь одному Господу и известно, какую из них услыхать, на какую откликнуться. А Митя… Полина помнила высокого еще не мужа, но уже и не отрока, чернявого и гибкого. Безусое, с ямками на щеках, смешливое лицо. Со светлыми глазами, по-девичьи красивыми губами… Все это виделось по отдельности, но воедино, хоть плачь, уже не складывалось, да и немудрено: почти тридцать лет прошло! За грехи али в награду — опять же то одному Господу ведомо…
* * *
Разглядывание знакомой до боли схемы не пропало даром. Владимир Петрович, озаренный внезапной идеей, уже собирался изложить очередной план, когда в малоприметную дверцу в стене кабинета проскочила раскрасневшаяся от бега послушница и зашептала что-то на ухо игуменье, а спустя несколько минут отворилась уже дверь парадная.
Матушка Фотинья первой поднялась навстречу гостю — поспешил отставить кресло и зазевавшийся Вересов. Как именно должна была происходить первая встреча двух духовных особ, он понятия не имел, кроме того, самое начало пропустил. Когда же наконец удалось чуть не с мясом оторвать зацепившийся за подлокотник рукав, игуменья находилась уже у двери. Неспешным выверенным движением прибывший благословил преклонившую колени монахиню, протянул руку для поцелуя. Не искушенный в ритуалах инженер смутно припоминал, что, кажется, при этом положено произносить какие-то слова — вокруг же царило полное молчание. Василий Петрович вопросительно глянул на сопровождение прибывшего, однако на невозмутимых лицах монахов не отразилось ничего.
Отец Евгений был высок и худощав. Длинные, заметно поредевшие седые волосы опускались до плеч, благообразная борода обрамляла, как принято говорить, лицо с остатками былой красоты.
— Благодарю, матушка! — кивнул он, направляясь к указанному игуменьей креслу — ее креслу. — Коль скоро наши внутренние дела суеты не требуют, то сперва я… — отец Евгений на мгновение обратил взор в сторону гостя и вновь повернулся к хозяйке. — Вы уж на меня не гневайтесь!
Матушка Фотинья смиренно склонила голову.
— Итак, сын мой…
Поскольку «отец» бы едва ли не ровесником Василия, непривычный к подобному обращению «сын» внутренне содрогнулся, но поспешил взять себя в руки и вернуться к оставленной на время схеме. Расположенная неподалеку рощица вполне могла стать буфером между монастырем и теми, кто станет прокладывать трассу. Правда затраты, связанные с этим невольным отклонением от маршрута все же имелись, однако минимальные, а посему… Присутствующие по главе с отцом Евгением углубились в изучение схемы.
Все, кроме игуменьи, созерцавшей исключительно своего нового опекуна и покровителя. Длинные усы почти скрывали его верхнюю губу, зато нижнюю, по-девичьи форменную, можно было рассмотреть достаточно хорошо. Под бородой прятались смешливые ямки на щеках, зато теребившие ее по временам пальцы, длинные и тонкие, остались такими же, как и в пятнадцать.
И как тогда, давно-давно, Полина вдруг словно почувствовала их на себе: цепкие, грубовато-нежные, жадно ощупывавшие все ее тело пальцы. И губы — губы, от которых невозможно было оторваться. Вот по этим-то сине-сиреневым от засосов губам тогда и дознались…
— Да не могу я без родительского благословения! Ведь проклянут же… Эх, Полинка! Полинушка моя…
Свиделись-таки последний разочек, простились. Никто и не заметил. Знак у них был условный: рисовал Митя угольком маленькое неприметное деревце, ежели ждал ночью в рощице…
— А ежели сделать так? Что скажете, матушка? — отец Евгений покусывал карандаш.
От голоса этого Полина вздрогнула, но послушно оборотила взор в сторону уже изрядно надоевшей за последнюю седмицу схемы. Линия трассы газопровода прихотливо вилась вдоль исполненной рисовальщиком рощицы…
— Видите, матушка?.. Гляньте!
Полина «глянула»... и рощица словно зашелестела живыми ветками: среди совершенно одинаковых кудрявых деревьев резко выделялось одно, неказистое, небрежно и наскоро нарисованное — коего уж и не чаялось увидеть…
Сообщение отредактировал fotka: 09 Декабрь 2014 - 21:26